К десяти годам Сенкай почти забыл, каково это – смеяться без причины. Не то чтобы он совсем разучился радоваться: где-то глубоко, в той части себя, которую отец учил прятать с четырёх лет, эмоции никуда не девались, продолжали жить своей отдельной, никому не показываемой жизнью. Но выражать их вслух, лицом, голосом – этот навык, столь естественный для остальных детей деревни, в нём медленно, но верно атрофировался, как мышца, которой давно не пользуются. Сакино называл это дисциплиной. Мать иногда, украдкой, называла это по-другому – грустью, которую видела в глазах сына, даже когда губы его складывались в нужную, отработанную улыбку, – но вслух никогда не спорила с мужем, зная, что это бесполезно. Тренировки давно превратились в основу его жизни, вокруг которой выстраивалось всё остальное – сон, еда, редкие часы отдыха. Тайдзюцу отец ставил ему с таким же холодным упорством, с каким когда-то ставил самому себе, и Сенкай, сжав зубы, повторял одни и те же связки движений до тех пор, пока тело не переставало ощущать усталость как что-то, заслуживающее внимания. Молния слушалась его всё ещё неуверенно – совсем недавно ему наконец удалось вывести первую рабочую форму защитного плаща, но выходила она слабой, обрывистой: тонкое, едва заметное кольцо разрядов держалось на коже считаные секунды, местами прерываясь, будто сшитое из разрозненных нитей, а не единым потоком чакры. Отец, наблюдая за очередной попыткой, ограничивался коротким кивком – единственной похвалой, которую Сенкай когда-либо получал, – и тут же требовал повторить снова, будто радость от первого успеха была роскошью, на которую попросту не оставалось времени.
Татуировки на тыльной стороне ладони у него всё ещё не было, но ощущение, что день этот близок, преследовало мальчика почти постоянно – не как предвкушение праздника, а скорее как ожидание очередного экзамена, который нужно сдать безупречно, не позволив себе ни единой слабости. Старшие члены отряда всё чаще останавливали на нём взгляд дольше обычного, поправляли хват, придирчиво оценивали стойку, будто прикидывали, готов ли он к чему-то, о чём сам ещё не знал. Женщина, заведовавшая в отряде медициной и, по слухам, причастная к самому ритуалу нанесения меток, однажды долго рассматривала его ладони, ничего не объяснив, и Сенкай, привыкший не задавать лишних вопросов, просто позволил ей это молчаливое изучение, спрятав за ровным лицом лёгкое, тут же подавленное любопытство. Дом оставался единственным местом, где маска слегка ослабевала – но лишь слегка. Мать, встречая его по вечерам, старалась говорить с ним мягко, ничего не требуя, накрывала нехитрый ужин и садилась рядом, будто одним своим присутствием пыталась достучаться до чего-то, что пряталось всё глубже с каждым годом. Сенкай отвечал ей коротко, вежливо, иногда даже позволял себе улыбнуться – по-настоящему, не по привычке, – но тут же ловил себя на этом и заставлял лицо вернуться к привычной, нейтральной сдержанности, будто даже здесь, в четырёх стенах родного дома, нельзя было полностью расслабиться. Он давно перестал плакать при посторонних, давно перестал повышать голос, даже когда внутри бушевало что-то яростное и неконтролируемое, – вместо этого научился складывать всё это в дальний, тщательно запертый угол сознания, откуда, как ему казалось, оно никогда не вырвется наружу.
Деревня Тика жила своим привычным, замкнутым укладом – лес вокруг оставался густым и тихим, тропы знакомыми до последнего изгиба корня, а редкие встречи с чужаками случались настолько нечасто, что каждая из них надолго становилась темой для разговоров среди местных детей. Сенкай в этих разговорах почти не участвовал: сверстники давно привыкли, что сын капитана Тенетника держится особняком, не потому что задирает нос, а потому что, казалось, живёт в каком-то своём, более взрослом и более холодном мире, куда обычным мальчишкам доступа не было. В тот вечер, отправляясь на очередную самостоятельную тренировку, ничем не отличавшуюся от десятков предыдущих, Сенкай ни на секунду не задумался о том, что где-то в глубине леса за его перемещениями наблюдают куда внимательнее, чем обычно, – и что привычный порядок вещей, который он давно принял как данность, этим вечером даст первую по-настоящему глубокую трещину.

Темнота. Темнота обволакивала, пожирала, забиралась куда-то в самые удалённые уголки сознания, закрывала глаза пеленой, заполняла лёгкие. Тишина. Тишина, которая, казалось, не могла быть нарушена ничем, кроме мерно падающих куда-то на деревянный пол капель воды, сводящих с ума. Боль. Боль в голове от внезапно полученного удара, боль в запястьях, затянутых леской где-то за спинкой стула, боль в ногах, которые уже затекли находиться в одном положении, и боль где-то глубоко внутри, от того, насколько он сейчас жалок, уязвим, беззащитен. Сенкай не помнил, сколько времени прошло с того момента, как мир вокруг него схлопнулся в эту тесную, пропахшую сыростью и плесенью коробку. Последнее, что осталось в памяти отчётливо, - тропа домой, шелест листвы под ногами, и потом резкая, ослепляющая вспышка боли где-то в затылке, оборвавшая всё разом, будто кто-то одним движением выдернул его из собственной жизни. Дальше – провал, рваные обрывки: тряска, чей-то приглушённый голос, запах мешковины у самого лица. А потом – этот стул, эта комната, эта темнота, в которой глаза, сколько ни старайся, не могли различить ровным счётом ничего, кроме едва уловимых, размытых пятен там, где, вероятно, находились стены.
Он попытался сглотнуть, и горло отозвалось сухой, царапающей болью – во рту стоял привкус крови, смешанной с пылью, будто он долго лежал лицом в землю. Запястья, стянутые за спинкой стула тонкой, почти невидимой леской, давно потеряли чувствительность, превратившись в две пульсирующие точки боли где-то на границе восприятия; каждое движение, даже самое незначительное, отзывалось в них новой вспышкой, напоминающей, что леска режет кожу глубже, чем кажется. Ноги, затёкшие от долгого сидения в одном положении, покалывало сотнями невидимых игл, и Сенкай, стиснув зубы, старался не шевелиться лишний раз – не потому, что это помогало, а потому, что любое движение будто бы делало темноту и тишину ещё более осязаемыми, ещё более давящими. Капли воды падали где-то слева, редко, но методично – раз в несколько секунд, – и с каждым разом мальчику казалось, что звук становится громче, разрастается, заполняет собой всё пространство черепа, пока не остаётся ничего, кроме этого монотонного, издевательского счёта времени. Он попробовал считать сами капли, цепляясь за эту мысль, как за последнюю опору здравого рассудка, – раз, два, три, – но сбился где-то на шестом десятке, и вместо цифр в голову хлынуло совсем другое: лицо отца, тот самый короткий, ничего не выражающий кивок, слова, которые вбивались в него годами.
- Ты не должен показывать то, что чувствуешь на самом деле. Никогда. Полный контроль каждой мышцы.
Сейчас, в этой темноте, эти слова казались одновременно спасением и насмешкой. Спасением – потому что где-то под рёбрами всё ещё жила тонкая, дрожащая нить самообладания, за которую он цеплялся из последних сил, заставляя себя дышать медленно, размеренно, не позволяя всхлипу, рвущемуся изнутри, вырваться наружу. Насмешкой – потому что впервые за всю свою короткую жизнь Сенкай по-настоящему понял, до какой степени он на самом деле мал, слаб, беззащитен перед миром, который отец так долго готовил его встретить во всеоружии. Здесь, привязанный к стулу в чужой, пропахшей сыростью комнате, все годы тренировок, весь тайдзюцу, вся с трудом освоенная молния – ничего этого не было рядом, некому было прийти на помощь, и единственное, что у него оставалось, – это лицо. Спокойное, ничего не выражающее лицо, которое он обязан был удержать, даже если внутри всё сжималось в липкий, панический ком. Где-то за стеной – а может, за дверью, определить в этой темноте было невозможно – послышались приглушённые шаги, и Сенкай, вздрогнув всем телом, тут же заставил себя замереть, разгладить черты, спрятать испуг за той самой маской, которую отец вырезал в нём годами, как скульптор вырезает форму из податливого камня.
- Не дрогнуть. Не издать ни звука. Не показать, что мне страшно.

Отредактировано Итудзумару Сенкай (13.07.26 20:46)

Леска поддавалась медленно, узел за узлом, и каждое движение отдавалось острой болью в стёртых до крови запястьях, но Сенкай стиснул зубы и продолжал — методично, без лишней спешки, как учил отец: паника делает пальцы неловкими, а неловкость в такой момент означает провал. Он вращал кистями, насколько позволяла боль, ловил каждый миллиметр слабины, тянул на себя, снова ослаблял — и минуты, пока он боролся с этим узлом в полной темноте, тянулись так, будто время само издевалось над ним, растягивая секунды в вечность. Наконец леска соскользнула с одного запястья, и рука, освобождённая, тут же отозвалась острой, почти нестерпимой волной боли — кровь бросилась в затёкшие пальцы, и Сенкай прикусил губу, чтобы не издать ни звука. Со вторым узлом дело пошло быстрее — теперь можно было помогать себе свободной рукой, — и спустя ещё несколько бесконечных секунд обе руки оказались свободны.
Он сидел неподвижно ещё какое-то время, слушая. За неплотно прикрытой дверью царила тишина — ни шагов, ни голосов, ничего, кроме собственного сердцебиения, отдававшегося в ушах гулкими, слишком громкими ударами. Сейчас или никогда. Мысль пришла холодной, ясной, без единой примеси паники — будто где-то на дне этого ужаса всё же осталась та часть его сознания, которую отец годами тренировал именно для таких моментов. Сенкай поднялся со стула, и ноги, затёкшие от долгого неподвижного сидения, чуть не подвели его — колени подкосились, и мальчик едва успел опереться рукой о спинку стула, чтобы не упасть с грохотом на пол. Он замер, снова прислушиваясь, — тишина за дверью не нарушилась, — и медленно, растирая обожжённые покалыванием икры, заставил ноги слушаться. К двери он подобрался бесшумно, насколько это вообще было возможно для затёкшего, измученного болью тела, и осторожно выглянул в узкую щель. Коридор — тоже полутёмный, освещённый лишь одинокой лампой где-то в дальнем конце, — оказался пуст. Сенкай выскользнул наружу, прижимаясь к стене, каждую секунду ожидая услышать оклик, шаги, что угодно, что оборвало бы этот хрупкий, невозможный шанс, — но коридор оставался безмолвным, и мальчик, стараясь дышать как можно тише, двинулся в противоположную от света сторону, туда, где темнота обещала укрытие.
Дверь в конце коридора поддалась легко, без скрипа, и в лицо тут же ударил холодный ночной воздух, пахнущий влажной землёй и хвоей, — воздух свободы, показавшийся после часов в затхлой комнате почти головокружительным. Сенкай замер на пороге на долю секунды, впитывая этот запах, эту темноту леса перед собой, а затем бросился бежать — не разбирая толком дороги, лишь бы дальше, лишь бы прочь от того места, где его пытали. Лес встретил его неласково. Ветви хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, а темнота, ещё более густая, чем в комнате, делала каждый шаг рискованным прыжком в неизвестность. Сенкай бежал, задыхаясь, чувствуя, как саднят исколотые пальцы, как пульсируют стёртые запястья, как колотится сердце где-то в самом горле, — и где-то позади, кажется, послышался крик, тревога, но мальчик не позволил себе обернуться, не позволил себе остановиться хотя бы на секунду.
Первую нить он не увидел — почувствовал, как что-то тонкое, почти неощутимое царапнуло по голени, и в следующий миг воздух прорезал резкий, дребезжащий звон — где-то в кронах над головой сорвались колокольчики, разразившись пронзительной трелью, эхом разлетевшейся по всему лесу. Сенкай замер на долю секунды, сердце ухнуло вниз, но останавливаться означало проиграть, и мальчик, стиснув зубы, рванул дальше, уже внимательнее вглядываясь в темноту перед собой. Нити были повсюду — тонкие, почти невидимые в скудном свете луны, пробивающимся сквозь кроны, натянутые на разной высоте между стволами, то у самой земли, то на уровне груди, то выше головы. Сенкай пригибался, перепрыгивал, один раз бросился на землю и прополз под практически непроглядным каскадом нитей, чувствуя, как нижняя скользит в сантиметре от спины. Каждая задетая нить отзывалась новым звоном где-то в темноте — не всегда колокольчиками, иногда чем-то другим, более резким, похожим на треск маленькой ловушки, срабатывающей рядом с ним и обдающей лицо снопом искр или облаком колючей пыли, заставлявшей глаза слезиться ещё сильнее.
Он не понимал, чьи это ловушки — похитителей, расставленных на случай побега пленников, или просто природных охотничьих силков, — и в этом непонимании крылся собственный, отдельный ужас: каждая нить могла оказаться смертельной, каждый шаг — последним. Тело двигалось на пределе, мышцы, натренированные годами тайдзюцу, отзывались на каждое движение с той же дисциплиной, что и всегда, но истощение от часов, проведённых связанным, от боли, от потери крови из исколотых пальцев, давало о себе знать всё сильнее — ноги начинали заплетаться, дыхание сбивалось, а лёгкие горели так, будто в них залили кислоту.
В какой-то момент лес расступился, показав узкую прогалину, и Сенкай, на мгновение поверив, что худшее позади, рванул вперёд — и тут же почувствовал, как нога зацепилась за очередную, почти невидимую в темноте нить, натянутую на уровне щиколотки. Он полетел вперёд, не успев сгруппироваться, и тяжело рухнул на землю, ободрав ладони и подбородок о мокрую от вечерней росы траву. На мгновение мир вокруг помутился — боль от падения слилась с болью от пыток в единый, оглушающий поток, — и мальчик замер, лёжа на земле, тяжело дыша, чувствуя, как последние силы утекают куда-то сквозь пальцы, как песок.
- Вставай. Голос отца — не настоящий, конечно, эхо в собственной голове, но настолько отчётливое, что Сенкай на секунду поверил, будто Сакино стоит где-то рядом, наблюдая с привычным холодным спокойствием. – Вставай, если хочешь жить.
Он оттолкнулся от земли трясущимися руками, поднялся на подкашивающиеся ноги, и мир вокруг качнулся, поплыл, но выровнялся, стоило мальчику стиснуть зубы и сфокусировать взгляд на темноте леса впереди. Кровь текла из ссадины на подбородке, смешиваясь с грязью и слезами, которые он больше не пытался сдерживать — не осталось на это сил, — но ноги продолжали двигаться, шаг за шагом, потому что останавливаться означало сдаться, а сдаваться Сенкай не умел, даже сейчас, даже на самом краю выносливости.
Позади, где-то в глубине леса, снова послышались голоса — уже ближе, чем раньше, — и мальчик, собрав последние остатки сил, бросился вперёд, туда, где деревья начинали редеть, где, как ему казалось, брезжил слабый, едва уловимый намёк на открытое пространство. Он не знал, куда бежит. Не знал, есть ли вообще шанс вырваться из этого леса живым. Знал только одно — что должен бежать, должен держаться, должен не издать ни звука, что бы ни случилось дальше. Впереди, между стволами, мелькнула тень.

Сознание возвращалось медленно, урывками, будто выныривая из глубокой, вязкой воды – сначала пришли звуки: приглушённые голоса, шорох ткани, где-то совсем рядом чьи-то торопливые, взволнованные шаги по деревянному полу. Затем – запахи: травяной отвар, что-то остро-медицинское, и подо всем этим – знакомый, родной аромат дома, дерева и очага, который Сенкай узнал бы даже с закрытыми глазами. Голос матери, звенящий от паники, прорезал полудрёму острее любого другого звука, и Сенкай, ещё не до конца понимая, где находится, почувствовал, как внутри что-то дёрнулось, откликнулось на эту тревогу в её голосе.
– Хими, – ответил другой голос, женский, но более спокойный, размеренный, – если я буду осторожничать, рана не заживёт как следует. Потерпите немного, ему сейчас не больно – он без сознания.
Сенкай попытался разлепить веки, и это оказалось на удивление тяжёлой задачей – тело будто налилось свинцом, каждая мышца ныла тупой, отдалённой болью, напоминающей о пережитом даже сквозь плотную пелену забытья. Когда глаза всё же приоткрылись, первое, что он увидел, – низкий деревянный потолок собственной комнаты, знакомый до последней трещины в балке, и по краям зрения – размытые, ещё не сфокусированные силуэты.
– Он приходит в себя! – мать метнулась к кровати так стремительно, что стул рядом с ней с грохотом отъехал в сторону, и в следующую секунду Сенкай почувствовал на своём лбу её ладонь – прохладную, дрожащую, невероятно родную. – Сенкай, солнышко, ты меня слышишь? - Он попытался ответить, но горло отозвалось сухим, царапающим спазмом, и вместо слов вышел только слабый, хриплый стон. Хими тут же обернулась к кому-то за спиной, и голос её взлетел на полтона выше, требовательный, почти отчаянный – [u[Воды! Немедленно принесите воды, разве не видите – он хочет пить[/u]!
– Хими, дайте мне закончить с перевязкой, ему нельзя двигать рукой, – женщина, склонившаяся над ним с другой стороны кровати, – та самая, седовласая, что заведовала медициной в отряде, – говорила спокойно, но твёрдо, не позволяя панике матери сбить её с методичного ритма работы. Её пальцы, ловкие и уверенные, накладывали свежую повязку на исколотые, вздувшиеся пальцы Сенкая, и даже это лёгкое прикосновение отзывалось острой, пульсирующей болью, заставившей мальчика поморщиться.
– Больно, – прошептал он, и это единственное слово, произнесённое вслух, показалось невероятно тяжёлым усилием.
– Я знаю, милый, я знаю, – мать склонилась ниже, гладя его по волосам той же дрожащей рукой, и в её глазах, теперь, когда взгляд Сенкая начал проясняться, он увидел то, чего никогда прежде не видел настолько отчётливо, – настоящий, неприкрытый ужас, смешанный с облегчением. – Ты был без сознания почти сутки, мы так волновались...
Сутки. Мысль пришла тяжело, будто продираясь сквозь толщу забытья, и вместе с ней начали возвращаться обрывки – лес, боль, тень с холодными глазами, темнота, поглотившая всё. Сенкай попытался повернуть голову, охватить взглядом комнату целиком, и в этот момент увидел его. Отец сидел на стуле у дальней стены – там, где обычно стоял только ночью, когда проверял, спит ли сын, – неподвижный, прямой, с той же холодной сдержанностью, что и всегда. На коленях у него лежал раскрытый блокнот, и Сакино, судя по всему, что-то в нём записывал – короткими, отрывистыми движениями пера, не отрывая взгляда от страницы.
– Отец..?, – прохрипел Сенкай, и в этом слове прозвучало столько всего сразу – облегчение от того, что он дома, что жив, и одновременно смутное, ещё не оформившееся до конца недоумение, – что мальчик сам удивился, насколько неровно оно прозвучало.
Сакино поднял взгляд от блокнота – медленно, без спешки, будто вопрос сына был не более чем ожидаемой формальностью, – и на мгновение их глаза встретились. В этом взгляде не было того, что Сенкай надеялся увидеть, – не было паники, не было облегчения, подобного материнскому, – но было что-то другое, более сложное, более тщательно контролируемое, что-то, что мальчик, даже сквозь пелену боли и растерянности, не смог до конца распознать.
– Ты очнулся, – произнёс отец ровным, лишённым эмоций тоном, и снова опустил взгляд к блокноту, дописывая что-то коротким росчерком пера.
Хими тем временем метнулась к двери, крикнула кому-то в коридор принести воды, вернулась обратно и снова принялась суетиться вокруг кровати – поправляла одеяло, трогала лоб сына, проверяя, нет ли жара, бросала обеспокоенные взгляды то на сына, то на лекаршу, то, время от времени, на мужа – быстрые, почти невидимые взгляды, в которых читался невысказанный, но явный упрёк.
– Сакино, – произнесла она наконец, не выдержав, голос дрогнул от с трудом сдерживаемого гнева, – ты бы мог хотя бы подойти ближе. Он твой сын.
– Я вижу его отсюда прекрасно, – отец не поднял взгляда от блокнота, и в этой фразе не было ни грубости, ни равнодушия – лишь та же ровная, отработанная сдержанность, с которой он произносил абсолютно всё.
Лекарша тем временем закончила с перевязкой пальцев и перешла к запястьям, аккуратно смазывая содранную, воспалённую кожу чем-то прохладным, пахнущим травами, и Сенкай, стиснув зубы, постарался не выдать, насколько сильно жжёт это прикосновение, – привычка, вбитая годами, сработала даже сейчас, даже в таком состоянии, машинально.
– Хорошо, – тихо произнесла женщина, будто отмечая что-то про себя, и Сенкай, уловив краем сознания эту интонацию, впервые за всё пробуждение почувствовал, как в груди зашевелилось смутное, ещё не до конца осознанное подозрение.
– Что случилось? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем позволяло истощённое тело. – Кто это был? Меня нашли? Их поймали?
В комнате повисла короткая, странная тишина. Мать замерла на секунду, бросив быстрый, почти испуганный взгляд в сторону мужа, а лекарша, закончив с перевязкой, молча отступила на шаг, будто нарочно освобождая пространство для того, что должно было последовать. Сакино закрыл блокнот, медленно, с той же выверенной неторопливостью, с какой делал абсолютно всё, и наконец поднялся со стула, подходя ближе к кровати. Он остановился в изножье, глядя на сына сверху вниз тем самым тяжёлым, оценивающим взглядом, который Сенкай знал с самого раннего детства, – но на этот раз в нём было что-то новое, что-то, отчего внутри мальчика, ещё не понимающего причины, начала подниматься тревога.
– Восемь, – произнёс отец негромко, будто размышляя вслух, – из десяти за стойкость под допросом. Ты сломался бы, если бы это продолжалось дольше, но продержался достаточно. - Сенкай моргнул, не понимая – или, вернее, начиная понимать что-то, чему разум пока отказывался верить. – Восемь из десяти за тело, – продолжил Сакино тем же ровным, будто оценивающим тоном, – ты хорошо двигался в ловушках, но допустил две небрежные ошибки, за которые поплатился.
– Отец… – голос Сенкая дрогнул, и на этот раз не от физической боли.
– Девять из десяти за волю, – закончил Сакино, и впервые за весь разговор в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее нотку одобрения – тщательно сдержанную, почти незаметную, но всё же ощутимую. – Ты не сдался. Даже когда должен был.
Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительнее любого крика. Сенкай смотрел на отца снизу вверх, чувствуя, как внутри рушится что-то – не тело, уже и без того сломленное, а нечто более глубокое, более важное, – пока разрозненные фрагменты не начали складываться в единую, невозможную, но абсолютно ясную картину.
– Это было… подстроено? – прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, доносящимся откуда-то издалека.
- Общая оценка – восемь из десяти, – проигнорировав вопрос, отец продолжил свою речь после данного на осознание происходящего времени. - Допущен к вступлению в отряд. Завтра проведём посвящение и приставим тебя к группе. А пока, ты можешь отдохнуть до утра.
Дверь закрылась за отцом тихо, без единого лишнего звука – так же, как он делал абсолютно всё, – и в комнате, казалось, стало холоднее, будто вместе с Сакино из неё вышло что-то, удерживавшее воздух в равновесии. Сенкай лежал неподвижно, глядя в тот же деревянный потолок, знакомый до последней трещины, но теперь этот потолок казался чужим, будто весь дом, вся его прежняя жизнь за одну ночь сдвинулись куда-то в сторону, обнажив под собой нечто, чего мальчик прежде не замечал или не хотел замечать. Восемь из десяти. Слова эти крутились в голове, снова и снова, тупым, монотонным эхом, и с каждым повтором внутри разрасталось что-то тяжёлое, непонятное – не совсем гнев, не совсем облегчение, а какая-то вязкая смесь того и другого, от которой к горлу подкатывала тошнота. Он вспомнил иглы под ногтями. Вспомнил холодные глаза мучителя, вспомнил собственный ужас, абсолютно настоящий, абсолютно живой, пока он сидел привязанным к стулу в кромешной темноте, уверенный, что где-то там, снаружи, готовится нападение на деревню, на мать, на весь тот мир, который он знал. Это было ненастоящим. Всё это время это было ненастоящим.
Мысль эта должна была принести облегчение – и часть его, действительно, облегчённо выдохнула, осознав, что деревне ничего не грозило, что мать никогда не была в опасности, что вся картина, нарисованная в его голове за долгие часы допроса, оказалась искусной, тщательно продуманной ложью. Но вместе с облегчением поднималось и другое чувство, куда более острое, куда более разрушительное: осознание того, что отец наблюдал за всем этим. Стоял где-то в тени, невидимый, и смотрел, как его сына пытают иглами, как он бежит через лес, обдирая руки о ловушки, как истощённое тело падает на землю снова и снова под ударами противницы, – и не вмешался. Ни разу. Сенкай сжал кулаки – насколько позволяла боль в исколотых пальцах, – и почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы, на этот раз не от физической боли, а от чего-то более глубокого, более запутанного. Он мог остановить это в любой момент. Мог просто выйти из тени и сказать, что достаточно. Но не сказал. Часть его – та самая часть, что годами впитывала слова отца о дисциплине, о цене силы, о том, что слабость нужно выжигать из себя без остатка, – пыталась найти в этом молчаливом наблюдении смысл, оправдание, даже что-то похожее на заботу, выраженную через испытание, а не через утешение. Но другая часть, та, что до сих пор чувствовала фантомную боль от игл, от выкрученного плеча, от последнего удара, отправившего его в темноту, – эта часть кричала внутри, не находя выхода наружу, потому что кричать вслух Сенкай так и не научился, даже сейчас, даже после всего пережитого. Мать, всё ещё сидевшая рядом, осторожно взяла его перевязанную руку в свои ладони – бережно, стараясь не потревожить рану, – и Сенкай, повернув голову, встретил её взгляд, полный той же смеси тревоги и невысказанного гнева на мужа, что он замечал у неё весь вечер.
– Ты не обязан сейчас чувствовать, что это правильно, – тихо произнесла она, будто прочитав что-то в его молчании, и в этих словах, простых, лишённых всякой оценки, прозвучало столько тепла, что Сенкай, не выдержав, впервые за долгое время позволил себе заплакать по-настоящему – беззвучно, но не скрывая слёз, текущих по избитому, распухшему лицу, – потому что здесь, рядом с ней, это всё ещё было можно.