Сон снова утащил его туда, откуда он давно, казалось, выбрался навсегда. Комната. Темнота, пропахшая сыростью и плесенью. Стул, к которому были привязаны тонкой леской его детские запястья. Мужчина с равнодушным взглядом, склонившийся над ним с очередной иглой, зажатой в пальцах. Сенкай снова был десятилетним - маленьким, беззащитным, задыхающимся от боли и страха, - и снова заставлял себя молчать, потому что отец учил его именно этому: не показывать, что тебе больно, не издавать ни звука, ни за что не позволять себе слабость. Игла вошла под ноготь, и знакомая, ослепительно белая вспышка боли разлилась по всему телу, заставляя выгнуться на стуле, стиснуть зубы до скрипа. Но в этот раз, впервые за все прожитые заново кошмары этой ночи, где-то в темноте, за спиной мучителя, послышался другой голос - тихий, знакомый, звучащий совсем не к месту в этом воспоминании, которому там попросту не полагалось быть.
- Отпусти его. - Голос принадлежал Шиори, хотя её лица Сенкай не видел, только силуэт, слишком уверенный для этого чужого, детского прошлого. Мужчина с иглой замер, обернулся - и вдруг, вопреки всякой логике сна, послушно отступил, забирая с собой инструменты, оставляя мальчика одного в темноте, но уже без боли, без новых уколов, без продолжения пытки. Что-то внутри детского, испуганного сознания отозвалось невероятным облегчением - будто впервые за весь этот кошмар кто-то решил заступиться, кто-то вмешался туда, куда никогда прежде не вмешивался никто.
Сцена сменилась резко, как это бывает только во сне, - и вот он уже бежал через лес, снова десятилетний, снова истощённый пытками, задыхающийся от страха и адреналина, продираясь сквозь ветви, которые хлестали по лицу. Ловушки Тенетника, невидимые в темноте нити, тянущиеся между стволами на разной высоте, - он помнил их наизусть даже сейчас, даже во сне, помнил, как каждая задетая нить отзывалась звоном или треском, выдавая его местоположение. Но в этот раз, странным образом, он видел их отчётливее, чем помнил на самом деле, - будто кто-то невидимый указывал путь, отводил в сторону, показывал безопасный коридор среди смертоносного плетения. Шиори. Она была где-то рядом, невидимая, но ощутимая, её голос произносил: "туда, не сюда, пригнись здесь", - и мальчик, повинуясь этому голосу, начинал двигаться увереннее, будто лес больше не был враждебной, непроглядной ловушкой, а превратился в нечто проходимое, нечто, что можно было пережить. Он споткнулся, упал, ободрав ладони о мокрую траву, - и снова услышал её, теперь совсем близко, ощутил, будто чья-то рука тянется помочь ему подняться, хотя во сне, как это часто бывает, никакой руки на самом деле не было, только ощущение поддержки, невозможное, но абсолютно реальное для спящего сознания.
А затем - женщина с холодными глазами, вышедшая из тени векового дерева, тот самый бой, который он помнил до мельчайших деталей: удары, электрический плащ, боль от вывернутого сустава, крик, который он всё же не смог сдержать в самом конце, темнота, поглотившая его целиком после последнего удара. Но в этот раз финал был другим. Женщина занесла руку для последнего, добивающего удара - и вдруг оступилась, отброшенная в сторону силой, которой там прежде никогда не было. Шиори. На этот раз он видел её - совсем ненадолго, размытый силуэт с лентой в волосах и серо-голубыми глазами, - и она сражалась с той самой женщиной так, что это было похоже на много раз отрепетированный танец: быстро, решительно, без единого лишнего движения. Победив, она обернулась к нему, десятилетнему, избитому, лежащему на мокрой земле, и подхватила его, взвалив на спину так же, как совсем недавно тащила его самого, взрослого, через настоящий лес после настоящего боя. Она несла его домой - туда, где горел свет в окнах, туда, где ждала мать, - и Сенкай, всё ещё десятилетний во сне, но уже чувствующий что-то взрослое, узнаваемое в этом ощущении безопасности, наконец позволил себе не бояться.

Пробуждение пришло медленнее и мягче, чем в прошлый раз, - не через абсолютную тьму и захлёстывающую боль, а через постепенное, тягучее осознание собственного тела, лежащего на больничной койке. Боль всё ещё была, глухая, разлитая по сломанной руке, по обожжённому плечу, по спине, - но уже не та ослепляющая, всепоглощающая волна, что накрыла его прошлой ночью, а нечто более терпимое, притупленное вчерашним сеансом регенерации. Он открыл глаза, щурясь от света, льющегося через окно палаты, - утреннего, мягкого, совсем непохожего на ту темноту, в которой он проваливался в беспамятство, - и несколько долгих секунд просто лежал неподвижно, позволяя сознанию окончательно вернуться из липких, тревожных остатков сна. Мысли о матери, о лесе, о голосе Шиори, звучавшем там, где ему не полагалось быть, медленно растворялись, уступая место более насущным, более настоящим заботам этого утра.
Медик пришла раньше, чем он успел толком собраться с мыслями, - та же женщина, что осматривала его вчера ночью, но теперь заметно отдохнувшая, с полностью восстановленным резервом чакры. Она провела рукой над сломанным предплечьем, и знакомое зелёное свечение снова коснулось кости, ускоряя сращивание тканей ровно настолько, насколько позволял организм за один сеанс. Процедура была короче вчерашней, но не менее выматывающей - Сенкай почувствовал, как чужая чакра методично проходится по повреждённому участку, снимая остаточную боль, укрепляя костную мозоль, уже начавшую формироваться за ночь. Она проверила ожог, удовлетворённо кивнула, отметив, что заживление идёт быстрее ожидаемого, и наконец, положив ладони на спину, устранила последние следы напряжения в мышцах, всё ещё помнящих удар электрокопья.
- Учитывая скорость регенерации, - произнесла она, закончив осмотр и делая пометку в карте, - я готова отпустить вас сегодня после обеда. Рука останется в гипсе ещё на пару недель, для полной уверенности, но опасности для жизни больше нет. Отдыхайте, по возможности избегайте нагрузок, и приходите на контрольный осмотр через три дня.
Сенкай кивнул, чувствуя, как внутри разливается облегчение - не столько от самой новости, сколько от осознания, что теперь он снова свободен действовать, а не лежать беспомощно в этой палате, пока где-то там, за стенами больницы, копилось слишком много несделанного, слишком много вопросов, требующих его личного, безотлагательного участия. А ещё где-то там за пределами стен сейчас отдыхала она после долгого дня. И Итудзумару хотел встретиться поскорее, снова заглянуть в её глаза, услышать её голос, снова коснуться её. В голову разрядом молнии ударили воспоминания, как он посадил её на стол, как он жадно целовал её, сокращая расстояние между ними до максимально возможного минимума, игнорируя тот факт, что на них смотрели. И на щеках буквально на одну секунду проклюнулся румянец, тут же спрятанный за привычной маской абсолютного ничто.

Когда его наконец выпустили, солнце уже клонилось к вечеру, окрашивая улицы Конохи в тёплые, золотистые тона. Сенкай вышел из больницы в свежей, выданной ему одежде - простой, ничем не примечательной, - с левой рукой, надёжно упакованной в гипс и закреплённой перевязью через шею. Идти было неудобно, каждое резкое движение отдавалось тянущей болью в плече, но он упрямо направился в сторону своего общежития, прежде чем предпринимать что-либо ещё. Мысль о том, чтобы явиться к Цунаде в больничной рубашке, выглядела нелепой даже для того, кто провёл последние двенадцать часов, балансируя между жизнью и полным физическим истощением. Но был и другой мотив, куда более настойчивый, требующий внимания раньше, чем сам разговор с Хокаге. Он не хотел идти туда один. Не потому, что боялся - страх давно перестал быть главным чувством в подобных ситуациях, - а потому, что Шиори была частью всего произошедшего, частью решения, которое им предстояло принять вместе, и являться к Пятой без неё, оставляя её в неведении, казалось теперь неправильным, почти предательским по отношению к тому доверию, что выросло между ними за этот безумный день.
Дорога до общежития заняла больше времени, чем обычно, - тело, ещё не до конца оправившееся, требовало более медленного темпа, чем привычный, уверенный шаг. Сенкай толкнул дверь своей комнаты здоровой рукой и первым делом направился к шкафу, доставая оттуда простую чёрную футболку и такие же бриджи - ту самую одежду, в которой он был в тот день, когда случайно оказался на тренировочной площадке генинов и познакомился с ней ближе. Переодевание с гипсом оказалось куда более трудоёмким занятием, чем он мог себе представить, - рукав приходилось аккуратно натягивать поверх фиксирующей повязки, каждое движение левой стороной тела отзывалось тупой, предупреждающей болью, - но он справился, стиснув зубы и не позволяя себе ускоряться сверх меры. Оглядев себя в маленьком зеркале, висящем на стене, Сенкай на мгновение задержался взглядом на собственном отражении - усталом, но уже не таком измученном, каким он был прошлой ночью, - и, поправив здоровой рукой воротник футболки, направился к двери, готовый наконец отправиться на поиски Шиори.
Жизнь полна сюрпризов, и одни из них прямо сейчас поджидал его у входа в общежитие. Он довольно аккуратно толкнул дверь правой рукой, как вдруг почувствовал сопротивление с другой стороны - лёгкое, но отчётливое, будто кто-то стоял прямо за порогом, готовясь постучать в тот самый момент, когда он сам решил выйти. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы он увидел знакомый силуэт - тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, простая синяя футболка, протектор на поясе, - и сердце, ещё минуту назад бившееся размеренно, ровно, вдруг сбилось с этого спокойного ритма, отзываясь тёплой, почти болезненной волной где-то под рёбрами. Шиори стояла на пороге с занесённой для стука рукой, застывшей в воздухе, и на её лице отразилось то же самое удивление, что наверняка проступило и на его собственном - удивление, смешанное с чем-то куда более глубоким, куда более настоящим, что оба они, судя по всему, испытывали одновременно. Он смотрел на неё, и первым, что пришло в голову, была не мысль о совпадении, не удивление тому, что она оказалась здесь именно сейчас, - а простое, оглушительное облегчение от того, что она вообще здесь, живая, на ногах, с волосами, всё ещё чуть влажными после душа, с лёгким румянцем на щеках, будто она шла сюда быстрее, чем позволяла себе признать. Все те тревожные образы, преследовавшие его во сне и наяву - её тело, летящее от удара, её пальцы, дрожащие на кувшине с водой, её голос, звучавший то требовательно, то испуганно среди леса, - все они на мгновение отступили перед этим простым, живым видением: она стоит перед ним, целая, чуть смущённая, будто застигнутая врасплох собственным порывом прийти. Сенкай почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке - неловкой, непривычной, лишённой той нарочитой сдержанности, которую он обычно позволял себе демонстрировать миру, - и не сделал ни малейшей попытки эту улыбку спрятать. Не сейчас и не перед ней.
- Ты... - начал он, и голос предательски дрогнул, выдавая куда больше эмоций, чем он рассчитывал показать, - а затем осёкся, не зная толком, что хотел сказать: то ли "ты как себя чувствуешь", то ли "ты пришла", то ли что-то ещё, более простое и одновременно куда более сложное, чем любые формальные вопросы о самочувствии. Взгляд его скользнул по ней - привычная, отработанная годами оценка состояния, ставшая уже почти рефлексом, - и он с облегчением отметил, что синяков на открытой коже не видно, что она двигается легко, без видимой скованности, что усталость, всё ещё читавшаяся в её взгляде, уже не та изматывающая, беспросветная усталость прошлой ночи, а нечто куда более лёгкое, почти обычное. Она выглядела отдохнувшей. Настоящей - куда более настоящей, чем любой образ, всплывавший в его снах. – Я как раз собирался найти тебя, чтобы вместе пойти к Пятой. Вернее, чтобы предложить тебе пойти вместе.
Сенкай помолчал с секунду, просто наслаждаясь той красотой, что видел перед собой. В простой одежде, с пучком на голове, Шиори сейчас казалась ему невероятно красивой. Возможно, это зрелище для него было вообще самым красивым, что он когда-либо видел в жизни. Она была простая, живая, настоящая, как набросок, сделанный карандашом наспех, со страхом не успеть дорисовать пейзаж до того, как солнце опустится, меняя детали. И сейчас, почему-то именно в этот момент, откуда-то из груди поднялись слова, ни секунды не задерживаясь на языке, и вырываясь из самой души.
- Я не жалею ни о едином слове, сказанном вчера. И ни о едином действии, - парень аккуратно взял Шиори за руку и заглянул ей прямо в глаза. – Жалею только, что сказал их не так, как должен был. Ты заслуживаешь большего, чем алкоголь и трактир.

Отредактировано Итудзумару Сенкай (29.07.26 00:56)

Очевидно, Сенкай ожидал другого ответа на свои слова, однако слушал Шиори, не перебивая, хотя каждое произнесённое ею слово отзывалось внутри чем-то сложным, многослойным, требующим отдельного, внимательного разбора. Он видел, как она мучается, подбирая формулировки, как краснеет, как путается в собственных объяснениях, - и часть его, та самая, что годами училась анализировать чужие эмоции с холодной, отстранённой точностью, отмечала: она боится, что он будет думать о ней хуже. Боится, что вчерашний вечер выставит её в его глазах какой-то другой, менее достойной уважения. Мысль эта показалась ему настолько абсурдной, настолько далёкой от того, что он на самом деле чувствовал, что ему стоило немалых усилий не прервать её тираду раньше времени, не сказать сразу, что ей не о чем волноваться. Но он позволил ей договорить - потому что видел, как важно было для неё произнести это вслух, выговориться, снять с себя тот вес, что она сама на себя взвалила без всякой на то необходимости.
- Просто ты… - её слова, оборвавшиеся на полуслове, повисли в воздухе, и Сенкай почувствовал, как внутри что-то дрогнуло от одной только этой незаконченной фразы. Он прекрасно понимал, что она хотела сказать дальше, - те же самые слова, что вертелись и на его собственном языке, - и то, что она остановила себя, не позволила себе договорить, ранило чуть сильнее, чем он готов был признать. Но он не стал давить, не стал требовать закончить мысль. Не сейчас, когда она и так стояла перед ним, вся сжавшаяся от смущения, отчаянно пытаясь объяснить то, что, по его мнению, вообще не нуждалось в объяснениях.
Итудзумару уже было собирался ответить, как вдруг она толкнула его в грудь, вынуждая отступить в комнату. Парень послушно поддался этому напору, слишком удивлённый резкой сменой её настроения, чтобы сопротивляться. Дверь захлопнулась, и не успел он толком осмыслить, что происходит, как Шиори перешла в наступление совсем иного рода - уже не смущённая, извиняющаяся девушка, а напарница, читающая ему выговор с той же строгостью, с какой читают лекции генинам о дисциплине. Сенкай молчал, слушая, как она перечисляет его ошибки - жертвовать собой без необходимости, оставлять команду без капитана, путать героизм с глупостью, - и внутри него боролись сразу несколько противоречивых чувств.
Часть его, воспитанная годами тренировок под холодным взглядом отца, находила в её словах пугающе точное эхо собственных уроков: Сакино тоже учил его именно этому - не жертвовать собой ради других, не тратить себя попусту, беречь собственную ценность как актива, который приносит пользу отряду. В Тике людей учили использовать, а не защищать ценой жизни, и сейчас, слушая её строгий, поучающий тон, Сенкай с неприятным узнаванием слышал в нём что-то до боли знакомое - расчёт, стратегию, ту самую холодную логику, которую годами вбивал в него отец. Та часть его, что была воспитана кланом, соглашалась с ней целиком и полностью: она была права, объективно, тактически, без единого изъяна в рассуждениях. Но была и другая часть - куда более новая, куда менее подконтрольная разуму, - и именно она кричала внутри, отказываясь принимать эту правоту, потому что не могла представить себе иного исхода вчерашнего вечера. Не потому, что он не понимал риска. Не потому, что не осознавал цену, которую он мог заплатить за подобное решение. А потому, что в тот момент, когда огненный шар летел в неё, а не в него, никакая стратегия, никакая логика попросту не существовали - существовало только одно, абсолютное, неоспоримое чувство: она не должна пострадать, чего бы это ни стоило ему самому. Он смотрел, как она стоит перед ним, вытянув указательный палец в его сторону, вся напряжённая, серьёзная, - и понимал, что даже сейчас, слушая её правоту, соглашаясь с ней разумом, он не находил внутри себя ни капли сожаления о том, что сделал тогда. И именно это пугало его больше, чем любые её упрёки, - осознание того, что, окажись он снова в той же ситуации, поступил бы точно так же, вопреки всей логике, вопреки всем урокам, вопреки собственному разуму.
Когда она наконец произнесла настоящую причину своего выговора - "я не хочу, чтобы ты пострадал так ещё раз" - и тут же покраснела, поймав себя на этом невольном признании, что-то внутри Сенкая окончательно сломалось, разбив последние остатки холодной, аналитической отстранённости. Он вспомнил четыре дня, проведённых в тревожном ожидании, четыре дня, когда он прокручивал в голове их разговор у реки, боясь, что упустил единственный шанс, что она передумает, что он снова окажется один в своей привычной, годами выстроенной изоляции. Вспомнил удар в бок, вспомнил, как противник держал её за шею, разряжая электричество прямо в её тело, и то абсолютное, животное отчаяние, что охватило его тогда, - отчаяние человека, который только-только нашёл что-то важное и мог потерять это в одно мгновение. Он вспомнил собственное решение встать между ней и огненным шаром, между ней и электрокопьём, - решение, принятое не рационально, не через холодный расчёт, а через что-то более глубокое, более первобытное, чему он до сих пор не мог подобрать точного названия. И сейчас, слушая, как она отчитывает его за эти самые решения, он понимал: она права. Права в теории, права в стратегии, права во всём, что касалось разумного распределения сил в бою. Но было что-то ещё, что-то, что она, возможно, ещё не до конца понимала, - то, что для него сейчас не существовало более важной вещи в этом мире, чем её собственная безопасность, и эта истина, какой бы иррациональной она ни казалась с тактической точки зрения, не собиралась меняться от одного строгого выговора.
- Я отвечу на всё по порядку – начал он, когда напарница закончила свою тираду и опустила руку. – Во-первых, я всё ещё считаю, что тебе не за что извиняться. Мы оба были не трезвы, оба были там, и ответственность за произошедшее лежит на нас обоих поровну. Однако, если ты считаешь произошедшее ошибкой, прости меня тоже. За то, что не сдержался. За то, что поставил нас обоих в неловкое положение. - Он помолчал, вглядываясь в её лицо, ища подтверждение того, что она действительно слышит эти слова, а не просто ждёт, пока он закончит. – Во-вторых, насчёт Хокаге-сама - да, нам обязательно нужно подумать вместе, что и как рассказывать, какую роль сыграешь ты в этом разговоре. Но давай решим это чуть позже, когда закончим с остальным. Это важно, но не единственное важное, что я хочу обсудить. - Он снова замолчал, на этот раз дольше, будто собираясь с духом перед тем, что предстояло сказать дальше. – Насчёт самопожертвования… - начал он, тщательно подбирая слова. – Я понимаю твою логику. Понимаю, что с точки зрения тактики я поступил неправильно, что капитан не должен рисковать собой без крайней необходимости, что мы могли бы найти другой выход. Но в тот момент я решил, что это моя проблема, мой бой, что раз Тенетник пришёл за мной, то и разбираться с последствиями должен я. - Он сделал паузу, и голос его, до этого ровный, чуть дрогнул, впервые за весь разговор выдавая настоящую, неприкрытую эмоцию. – Но правда в том, что я не думал ни о тактике, ни о правильности решений в тот момент. Я думал только о том, что не переживу, если с тобой что-то случится. Четыре дня я ждал и думал не для того, чтобы потерять тебя в первую же нашу совместную миссию после того разговора у реки. Прости, если это звучит неправильно. Но я не уверен, что смог бы поступить иначе. Вернее, я уверен, что не смог бы.
Договорив, Сенкай вдруг с почти физической остротой осознал, насколько близко она стоит - настолько близко, что мог различить лёгкий, едва уловимый аромат её волос, мог видеть, как быстро поднимается и опускается её грудь от волнения, как расширяются зрачки в её серо-голубых глазах, ловящих каждое произнесённое им слово. Всё это время, пока он говорил, пока подбирал слова для ответа на её выговор, она не отступила ни на шаг, продолжая стоять прямо перед ним, вытянув палец, а затем медленно опустив руку, - и это расстояние между ними, крошечное, почти неприличное для обычного разговора двух напарников, вдруг показалось ему невыносимым. Внутри всё ещё бурлило то самое признание, только что вырвавшееся наружу, - четыре дня ожидания, страх потерять её, готовность повторить тот же выбор снова и снова, - и удерживать это чувство запертым внутри себя, стоя настолько близко к ней, оказалось выше его сил. Он не думал о гипсе, стягивающем левую руку неподвижной, бесполезной перевязью, не думал о том, насколько нелепо, должно быть, выглядит попытка обнять кого-то, имея в распоряжении лишь одну здоровую конечность. Мысль об этом просто не успела оформиться прежде, чем тело само подалось вперёд, и правая рука, минуя всякую осторожность, обхватила её за плечи, притягивая ближе, вжимая в себя настолько крепко, насколько позволяла асимметричная, неуклюжая поза человека, наполовину скованного медицинской фиксацией. Он уткнулся лицом в её волосы, вдыхая аромат её волос и почувствовал, как всё то напряжение, что копилось в нём с самого начала этого разговора, наконец начинает отступать, растворяясь в тепле её тела, прижавшегося к его груди.

Сердце бешено колотилось в ожидании, пока Шиори не обняла его в ответ - не сразу, а спустя несколько секунд заминки, за которые Сенкай успел почувствовать лёгкое, почти незаметное движение её тела, ищущего более удобное положение. И когда её руки наконец сомкнулись у него на пояснице, а голова уткнулась куда-то в шею, что-то внутри него отозвалось той самой знакомой волной, похожей на разряд молнии, только теперь текущей не по нервам, а прямо из груди, растекаясь теплом по всему телу. Парень почувствовал, как она сместилась чуть в сторону, перебираясь под его здоровую руку, - забота, о которой она даже не подумала произнести вслух, простая, практичная предосторожность, чтобы не потревожить сломанную кость, зажатую между их телами. Он оценил этот жест сильнее, чем мог бы выразить словами: даже сейчас, в этом хрупком, уязвимом моменте объятия, она думала о его боли раньше, чем о собственном комфорте, - и это простое, почти незаметное движение говорило о ней больше, чем любое признание, произнесённое вслух. Тепло её тела, прижавшегося к его правому боку, ощущалось почти невыносимо приятным контрастом к холодной, стерильной больничной палате, в которой он провёл последние сутки, - живое, настоящее тепло, пахнущее чистым мылом и чем-то неуловимо своим, знакомым уже до глубины подсознания. Он почувствовал, как её пальцы сжимаются на ткани его футболки, робко, будто она сама не была до конца уверена в правильности этого жеста, - и уткнулся лицом в её волосы ещё глубже, вдыхая этот запах, позволяя себе на несколько долгих секунд просто существовать в этом ощущении, без единой мысли о Цунаде, о Тенетнике, о боли.
А потом она заговорила, и её дыхание, тёплое, лёгкое, касалось кожи его шеи с каждым произнесённым словом, - ощущение настолько интимное, настолько обезоруживающее, что Сенкай на мгновение забыл, как дышать самому. "Я не считаю это ошибкой. Не говори так." Слова ударили в грудь точнее любой техники, разбивая последние сомнения, которые он сам, оказывается, всё ещё носил где-то на дне сознания, - сомнения, что она, возможно, жалеет о случившемся, что винит алкоголь за то, что на самом деле было настоящим. Он почувствовал, как внутри всё расслабляется от облегчения, от того самого чувства, что он безуспешно пытался унять всё утро, лёжа на больничной койке и прокручивая в голове события прошлой ночи. А затем - новые слова, тише прежних, произнесённые почти неслышно, почти неуверенно: "Просто давай сходим на нормальное свидание." Сенкай замер на долю секунды, будто телу требовалось время, чтобы осознать смысл сказанного, - а затем что-то внутри него, обычно надёжно контролируемое, обычно взвешивающее каждую реакцию перед тем, как позволить ей проявиться, попросту сдалось. Ответ вырвался сам собой, быстрее, чем он успел его обдумать, короткий и абсолютно искренний.
- Конечно! – слова вырвались быстро, чуть громче его обычной речи, и Сенкай одёрнул себя, возвращая сознанию привычную сдержанность. – Я буду очень рад.
Сенкай почувствовал, как она чуть отстранилась – не разрывая объятие полностью, а лишь настолько, чтобы поднять голову и снова заглянуть ему в глаза, - и по этому движению, по внезапно изменившейся, чуть более лёгкой интонации в её голосе он безошибочно узнал знакомый манёвр: она снова уходила от тяжёлого, слишком интимного момента в сторону чего-то более простого, более безопасного. Но сейчас, когда их взгляды встретились, для Итудзумару момент совсем не стал проще. Он утонул в плену серо-голубых глаз, на секунду теряясь в них, осознавая, что прекраснее этих двух бездонных озёр он ничего не видел за всю свою жизнь, и, возможно, ему вряд ли удастся найти на свете что-то хотя бы приближённо красивое. Но он взял себя в руки, улыбаясь про себя привычке напарницы ловко менять тему разговора, как только эмоциональное напряжение достигало пика, как только между ними повисало нечто важное, нечто серьезное. Шиори всегда находила способ выдохнуть это напряжение через что-то бытовое, приземлённое, почти комичное на контрасте с только что прозвучавшими словами. Сейчас этим спасительным якорем стал вопрос о еде, о том самом трактирщике, который так и не удосужился принести им ужин накануне, - и Сенкай, слушая её возмущённое, почти обиженное перечисление голодных часов, почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, лёгкое, почти забытое ощущение обычной, ничем не омрачённой человеческой радости. Она умела делать это - превращать даже самые напряжённые моменты в нечто, из чего можно было выбраться улыбкой, а не долгим, неловким молчанием.
А затем она снова вернулась к разговору о Цунаде - но уже не с прежней настойчивостью, требующей немедленного плана действий, а с искренней, почти материнской заботой в голосе, спрашивая, готов ли он вообще сегодня идти к Хокаге, ведь его только что выписали, ведь допрос от дозорного и без того вымотал её вчера настолько, что она уснула на весь день. Сенкай замер, взвешивая этот вопрос со всей серьёзностью, которую он заслуживал. Разумная, рациональная часть его сознания - та самая, что годами привыкла оценивать риски и последствия наперёд, - настаивала на очевидном: чем дольше он тянет с этим разговором, тем выше вероятность, что Тенетник успеет предпринять новый шаг раньше, чем Коноха вообще узнает о существовании угрозы. Каждый лишний час промедления мог стоить дорого - не ему одному, а всей деревне, если отец действительно решится на что-то более масштабное, чем одна неудачная попытка вернуть блудного сына. Рациональность требовала действовать немедленно, невзирая на усталость, невзирая на боль в едва подлеченной руке, невзирая на всё остальное. Но была и другая часть его самого - та, что до сих пор ощущала тепло её тела, прижавшегося к его боку, та, что цеплялась за это редкое, почти невозможное ощущение обычного, спокойного дня после суток, полных боли и страха. Он не хотел провести оставшиеся часы этого дня в резиденции Хокаге, отвечая на бесконечные, дотошные вопросы, повторяя одну и ту же историю снова и снова, - хотел вместо этого остаться здесь, рядом с ней, в этой простой, бытовой заботе о еде и отдыхе, которая казалась сейчас куда более ценной, чем любая стратегическая необходимость. Впервые за долгое время Итудзумару позволил себе поставить собственное желание выше расчёта, выше долга, выше привычного, годами вбитого чувства ответственности за всё и сразу. Тенетник ждал семь лет, прежде чем решиться на эту попытку, - подождёт, вероятно, и ещё один день, пока он позволит себе немного простого, человеческого счастья.
- Я чувствую себя гораздо лучше – с улыбкой произнёс Сенкай, стремясь хоть немного успокоить напарницу. Да, боль ещё беспокоила его, откуда-то с периферии нескончаемым гулом, иногда врываясь короткими вспышками, однако сейчас она не была нестерпимой, была контролируемой. – Но разговор с Цунаде-сама и правда может подождать. Один день ничего не изменит. Главное, не покидать пределов деревни, чтобы лишний раз не подвергать себя риску. – от этих слов внутри что-то сжалось. Ему было плевать, подвергнет ли он риску себя, он беспокоился исключительно о Шиори. И рассказ об отчёте в очередной раз кольнул его чувством вины. – Мне искренне жаль, что тебе пришлось пройти через это в одиночку. В следующий раз, обещаю, тебя в таких ситуациях не бросать. В качестве моих извинений…, - парень широко, почти заговорчески улыбнулся. – Позволь мне угостить тебя онигири. Правда я не знаю, где в Конохе готовят самые лучшие. Я бы хотел, чтобы они были настолько хороши, чтобы кто-нибудь из твоих родственников даже назвал их «сомнительными». Ты случаем, не знаешь такого места?
Внутри что-то сжалось. Он только что пригласил её на свидание. Не на миссию, не на тренировку, не с повинной к Хокаге, - на настоящее, обычное свидание, с онигири, с бесконечными разговорами обо всём. Сенкай снова просто хотел провести с ней время, как проводил его в онсене, как проводил его на реке. И от осознания этого простого факта – что они теперь могут вот так, без угрозы для жизни, без погони, без тенетников за спиной, просто пойти куда-то вдвоём, – ему стало легко. Так легко, как не было уже очень, очень давно. Внутри бурлило волнение, но не волнение от страха, что она откажется, она только что сама предложила, а волнение от того, что они впервые назовут это свиданием. А значит, между ними уже что-то большее, чем просто дружба и совместная работа.
Сенкай вдруг поймал себя на мысли, что хочет запомнить этот момент. Не для отчёта, не для анализа – просто для себя. Запомнить, как она смотрела на него, когда говорила «я не считаю это ошибкой». Запомнить, как её пальцы сжались на ткани его футболки, когда она предложила сходить на свидание. Запомнить этот странный, неуклюжий, асимметричный момент объятия – с гипсом, с перевязью, с одной работающей рукой, – который, несмотря на всю свою неловкость, был самым настоящим из всего, что он когда-либо испытывал. Запомнить и сохранить где-то глубоко внутри, чтобы потом, когда снова станет трудно, когда Тенетник напомнит о себе, когда боль или страх попытаются взять верх, – достать это воспоминание и напомнить себе: вот ради чего всё это.

Смех, вырвавшийся у парня быстрее, чем он успел его сдержать, застал самого Сенкая врасплох, - и вслед за ним пришло воспоминание, вдруг всплывшее из глубины памяти с неожиданной чёткостью. Аори. Тот самый дом перед отправлением в Танзаку, прохлада запертых ставень после раскалённой летней улицы, тарелка с рисом и лепёшками, которую младшая сестра молча поставила перед ним, пока Шиори металась по комнате в поисках то пояса, то сандалий. "Иначе она по дороге поведёт вас в какую-то там лавку с сомнительными онигири," - произнесла тогда Аори с той самой невозмутимой прямотой, свойственной только младшим сёстрам, не привыкшим щадить чужие чувства ради вежливости, - и Сенкай, помнится, ответил ей чем-то рациональным про то, что раз лавка до сих пор не закрылась, значит, у неё есть свои ценители, помимо самой Шиори. Он тогда не придал этому разговору особого значения - просто короткий, забавный обмен репликами за завтраком перед долгой дорогой, - но, судя по всему, память сохранила эту деталь куда крепче, чем он предполагал сам. И вот сейчас, слушая, как Шиори возмущённо отчитывает собственную сестру за такую характеристику, наблюдая, как оживлённо, почти по-детски она защищает своё любимое место, Сенкай почувствовал, как внутри разливается что-то похожее на нежность, смешанную с искренним, почти детским любопытством: ему хотелось увидеть это заведение, попробовать эти онигири, не потому что был голоден - хотя желудок, если честно, давно уже требовал внимания, - а потому что видел, с каким воодушевлением она об этом рассказывала. Она заговорщически улыбалась, обещая тайну, скрытую за скромной вывеской, и это простое, почти детское волнение в её голосе оказалось заразительным настолько, что он сам, вопреки всей своей обычной сдержанности, почувствовал лёгкое, приятное предвкушение - того самого, обычного, ничем не омрачённого удовольствия, которое, казалось, давно забыл, каково это.
- В день, когда мы полноценно познакомились, - Сенкай почему-то решил, что очень важно ответить на вопрос Шиори о сестре. – Пока ты переодевалась, она пыталась меня накормить, иначе ты обязательно потащишь меня в эту лавку. Я буду рад с тобой туда сходить.
Когда она наконец мягко отстранилась, разрывая объятие, отступая на шаг назад, Сенкай почувствовал странную, почти физическую пустоту там, где секунду назад ощущалось её тепло, - и первым импульсом, вспыхнувшим где-то на границе сознания и рефлекса, было желание сократить это расстояние снова, потянуться, вернуть её ближе. Он мысленно одёрнул себя, чуть смущённый собственной реакцией, - ведь это же было почти одержимостью, эта его потребность держать её рядом, чувствовать физически, будто одного только присутствия в одной комнате было недостаточно. Он никогда не считал себя человеком, склонным к подобной привязанности, - годы, проведённые в холодной, расчётливой атмосфере Тики, приучили его держать дистанцию с любым, кто мог оказаться потенциальной слабостью, - но сейчас, стоя перед ней, глядя, как она протягивает руку не для того, чтобы он взял её, а как приглашение двигаться следом, он позволил себе просто принять эту реакцию, не осуждая себя за неё слишком строго. Одержимость это или нет, но она была настоящей, живой, той самой частью его самого, что он больше не собирался прятать. Он взял себя в руки, коротко улыбнулся её шутке про "друзей", способных найти его даже вдали от формы, и молча последовал за ней, заперев комнату здоровой рукой.
Вечерняя Коноха встретила их золотистым, тёплым светом заходящего солнца, и Сенкай, шагая рядом с Шиори по оживлённым улицам, впервые за долгое время позволил себе просто наблюдать за обычной жизнью деревни - смех из открытых окон, звон посуды, звук настраиваемого сямисэна где-то поблизости, - без привычной, настороженной готовности анализировать каждую деталь как потенциальную угрозу. Она шла рядом, чуть ближе, чем требовала обычная дистанция между двумя напарниками, и он невольно подстраивал шаг под неё, наслаждаясь этой простой, синхронной ходьбой сквозь толпу прохожих. В какой-то момент он заметил, как её взгляд отвлёкся - вероятно, она снова украдкой посматривала на него, проверяя его состояние, - и не успел он сообразить, что происходит, как она едва не врезалась в идущего навстречу мужчину. Рука среагировала раньше разума, здоровые пальцы сомкнулись на её локте, мягко притягивая её к себе, уводя от столкновения, - и он почувствовал короткий укол удовлетворения от того, что смог хоть чем-то быть полезным ей в ответ, пусть даже такой мелочью, как предотвращение неловкого столкновения на многолюдной улице.
Заведение, к которому она его привела, оказалось именно таким, каким он представлял его себе по её описанию - скромным, неприметным, спрятанным в тихом переулке подальше от шумных центральных улиц, - и когда старик за стойкой, Такэда-сан, судя по всему, радостно приветствовал Шиори как старого друга, Сенкай почувствовал лёгкий, почти незаметный укол дискомфорта от того, как естественно, как непринуждённо она указала на его сломанную руку хозяину заведения, объясняя причину его состояния. Часть его, всё ещё воспитанная годами тренировок в Тике, инстинктивно напряглась от этого жеста - привычка скрывать любую уязвимость, любую слабость перед посторонними людьми была вбита в него слишком глубоко, чтобы исчезнуть за один вечер, - и на долю секунды он почувствовал желание отступить, спрятать перевязанную руку подальше от любопытных глаз старика. Но затем он поймал взгляд Шиори, увидел ту самую тёплую, почти театральную заботу в её жесте, - и понял, что она не выставляла его слабость напоказ, а скорее демонстрировала заботу о нём, свою собственную привязанность, пусть и завуалированную под простую бытовую ремарку. Та часть его, что за последние месяцы в Конохе научилась ценить подобные проявления заботы, а не воспринимать их как угрозу собственной репутации, взяла верх, - и он позволил себе просто улыбнуться в ответ на сочувствие Такэды, принимая эту заботу так, как, вероятно, следовало принимать её с самого начала: без стыда, без желания спрятаться, просто как ещё одно доказательство того, что рядом с ней ему больше не нужно было держать свою обычную, годами выстроенную маску.
- Доверяю твоему выбору. – с улыбкой произнёс парень и перевёл взгляд на хозяина заведения. – Спасибо за вашу заботу. Шиори-чан много хорошего рассказывала о вашей лавке!
Под добродушную благодарность старика за рекламу, Сенкай проследовал вслед за куноичи к столику у окна. Он аккуратно отодвинул стул для Шиори, дождался, пока она сядет и только после этого занял своё место. Жест вышел сам собой – не заученный, не подсмотренный где-то, а интуитивный, продиктованный чем-то, что Итудзумару сам пока не мог назвать, но что ощущалось абсолютно правильно. Она заслуживала этих маленьких знаков внимания – не потому, что была слабее или нуждалась в особом отношении, а просто потому, что ему хотелось делать их для неё. Хотелось видеть, как она устраивается поудобнее, как кладёт руки на стол, как оглядывает зал с тем самым выражением лёгкого, домашнего удовлетворения, которое появлялось у неё всякий раз, когда она оказывалась в месте, которое любила. Парень сел напротив, и на мгновение позволил себе просто смотреть. Свет лампы падал на лицо Шиори мягкими, тёплыми полосами, и в этом освещении она казалась почти нереальной – как картинка, которую художник писал долгими, тщательными мазками, вкладывая в каждую деталь что-то глубоко личное.  Тени от ресниц дрожали на её щеках, когда она моргала, а в серо-голубых глазах плясали крошечные отблески огня. Сенкай вдруг подумал, что мог бы сидеть так часами – просто смотреть, как она двигается, как говорит, как улыбается – и этого было достаточно.
- Знаешь, мне нравится это место, очень уютное, - парень вдруг разорвал тишину. – Правды ради, все места, в которые ты меня приводишь, мне нравятся. И онсэн Танаки, и тот самый залив на реке, и это место. У тебя очень хороший вкус. – сказав последнюю фразу в голове почему-то снова резко вспыхнули воспоминания из трактира и на щеках на секунду проявился румянец, а потому ему захотелось поскорее вернуться в реальность сменой темы. – А Ичиро – это твой напарник?

Вопрос про ревность застал Сенкая врасплох настолько, что он почувствовал, как губы сами собой приоткрывается для ответа, - быстрого, честного, того самого «нет, ты что» или чего-то подобного, что вертелось на языке ещё до того, как парень успел толком его обдумать. Но она не дала ему шанса произнести хоть слова вопросом про парня. Вопрос прозвучал легко, почти игриво, с той самой дразнящей ноткой, которую он уже успел научиться узнавать за время их общения, - и разум, привычно быстрый в анализе любой ситуации, уже практически считал в её тоне очевидную шутку, безобидную провокацию, брошенную с той же лёгкостью, с которой она бросала кунаи. Но тело среагировало быстрее рассудка. Сердце дало сбой – короткий, но отчётливый, - а желудок будто провалился куда-то вниз только от одной этой фразы, произнесённой вслух, даже несмотря на то, что часть его уже понимала: это неправда, это розыгрыш, это она снова проверяет его реакцию тем же самым способом, каким проверяла его выдержку в самом начале их знакомства. Маска, годами отработанная, безупречно скрывавшая любые эмоции от посторонних глаз, в этот момент попросту не успела среагировать - слишком быстро, слишком неожиданно всё произошло, - и на короткое, предательское мгновение лицо Сенкая осталось совершенно открытым, беззащитным, лишённым привычной нейтральности. Брови дрогнули, губы разомкнулись чуть шире, а взгляд, обычно ровный и оценивающий, метнулся к её лицу с почти паническим вопросом, застывшим где-то на самом дне зрачков.
Он понял, что это шутка, - разумом понял это ещё до того, как она сама успела произнести опровержение, - но знание это не помогло унять ту короткую, иррациональную волну паники, что успела прокатиться по телу прежде, чем рассудок вернул контроль над ситуацией. Странно было осознавать это про себя: он, человек, годами тренировавший собственное лицо не выдавать ничего, ни при каких обстоятельствах, только что позволил простой, шуточной фразе разбить эту дисциплину вдребезги за долю секунды. Никакая тактическая подготовка, никакая холодная логика клана не смогли бы предугадать подобную уязвимость - потому что дело было не в физической угрозе, не в риске для жизни, а в чём-то куда более простом и куда более пугающем: в возможности потерять её внимание. Итудзумару вдруг отчётливо осознал, насколько сильно она успела проникнуть под ту самую броню, которую он выстраивал годами, - настолько, что даже гипотетическая мысль о существовании соперника заставила его на мгновение забыть, как контролировать собственное лицо.
- Шучу, шучу!
Когда она наконец рассмеялась, Сенкай почувствовал, как облегчение хлынуло через него почти физической волной, смывая ту короткую вспышку паники без остатка. Он выдохнул - тихо, незаметно, стараясь не выдавать, насколько сильно эта короткая шутка выбила его из колеи, - и позволил себе слабую, чуть смущённую улыбку в ответ, ту самую, что признавала: да, она поймала его, да, реакция вышла честнее, чем он рассчитывал показать. Часть его хотела бы возразить, сказать что-то остроумное в ответ, доказать, что подобные провокации на него не действуют, - но правда была куда проще и куда честнее любой остроумной ремарки: она действовала на него сильнее, чем он готов был признать вслух, и с каждым разом эта её способность пробивать его сдержанность одной короткой фразой становилась всё очевиднее.
Пока она рассказывала про Ичиро - друга детства, партнёра по академии, того самого человека, чья случайная забывчивость с отчётом и неожиданное свидание в чайной, по сути, свели их с Шиори вместе на этой злополучной миссии, - Сенкай честно попытался вытащить из памяти хоть какой-то образ, соответствующий этому имени. Накамура Ичиро. Взъерошенные волосы, вечные опоздания на уроки в академии - детали, которые она перечисляла с той тёплой, ностальгической улыбкой, какая появляется только при воспоминаниях о действительно близком, давно проверенном временем человеке. Он напряг память, прокручивая обрывки времени, проведённого в стенах Академии Конохи, - размытые, полустёртые воспоминания того периода, когда он только начинал привыкать к новой жизни вдали от Тики, ещё не полностью избавившись от привычной настороженности к каждому новому лицу вокруг. Силуэт начинал вырисовываться где-то на краю сознания - смутный, неполный набросок, будто художник успел набросать общие линии фигуры, но так и не взялся за детали: кто-то шумный, вечно опаздывающий, вечно окружённый смехом одноклассников, кто-то, кого он тогда, скорее всего, воспринимал лишь фоном собственного, куда более одинокого существования среди сверстников. Но лица не было. Ни голоса, ни конкретных черт, ни единого чёткого воспоминания, за которое можно было бы зацепиться увереннее. Сенкай тогда слишком мало общался с остальными учениками, слишком плотно был закрыт в собственной раковине сдержанности и настороженности, чтобы запоминать чужие лица дальше самого поверхностного, самого необходимого минимума. Он покачал головой, признавая поражение этой попытки вспомнить, - и почувствовал лёгкое, почти забавное сожаление о том, сколько всего он упустил в те годы, отгородившись от простого, беззаботного общения с ровесниками ради привычной, годами вбитой дисциплины.
- Накамура… – Сенкай повторил фамилию вслед за напарницей, но вспомнить так и не удалось. – Из того, что я могу вспомнить – это то, как урок прерывался на некоторое время из-за его опозданий, и это несколько сбивало меня с темпа. Тогда мне это было не понятно. Я вообще не понимал, что значит «опоздать». – парень улыбнулся в ответ, показывая, насколько далеко остались эти ощущения за время работы с шиноби деревни. – В любом случае, я могу только поблагодарить Ичиро за его безалаберность. – парень осёкся. Он искренне был благодарен Ичиро за то, что они с Шиори снова встретили, за всё, что было в трактире, но было еще кое-что. – Хотя мне всё ещё искренне жаль, что ты была вовлечена в эту историю. Мне очень жаль, что ты пострадала. Но всё закончилось хорошо, и это радует.
Шиори рассказывала о том, как они нашли это вместе с Ичиро, и в её голосе звучала та самая тёплая ностальгическая нотка, которая появлялась всякий раз, когда она вспоминала что-то дорогое сердцу. Сенкай слушал, не перебивая, и чувствовал, как внутри разливается странное ощущение – не ревность, нет, а скорее радость за то, что у неё есть эти воспоминания, эти люди, эти моменты беззаботного смеха и случайных находок. Она была счастлива и от этого в груди разливалось приятное тепло. Парень был искренне рад, что на ее лице сияла улыбка, кажется самая яркая, что может быть на свете.
- Так что да, правда, у меня хороший вкус. На места. И на людей. – Сенкай моргнул. Она только что ему подмигнула. Вот так просто, легко, играючи – и в этом коротком, почти невесомом жесте было столько всего, что он на мгновение забыл, как дышать. Она только что назвала его человеком, который подходит под категорию «хорошего вкуса» самой Шиори. И от этого осознания внутри что-то дрогнуло – тёплое, светлое, почти неуместное в его обычном годами отстроенном восприятии себя. Он не привык к комплиментам и не умел их принимать. В Тике похвала считалась ядом, расслабляющим волю, а в Конохе он сам не давал повода – делал свою работу молча, не ожидая одобрения. Но сейчас, глядя на Шиори, на её игривую улыбку, на этот озорной блеск в серо-голубых глазах, Сенкай понял, что ему приятно. Не просто приятно – по-настоящему, глубоко, до тёплой волны, разливающейся где-то под рёбрами. Он опустил взгляд, пряча смущение за короткой паузой, и почувствовал, как уголки губ сами собой приподнимаются в улыбке, тихой, почти незаметной, которая появлялась у него в те моменты, когда он был по-настоящему счастлив. Рука, лежащая на столе, чуть дрогнула, и он машинально поправил край салфетки, просто чтобы занять пальцы, просто чтобы не выдать, насколько сильно её слова задели что-то глубоко внутри.
- Я благодарен, за столь высокую оценку, Шиори-чан, – парень снова поднял глаза навстречу взгляду Шиори и широко улыбнулся. Эта довольно сдержанная фраза сейчас была произнесена скорее как защита от смущения, а потому звучала как карикатурная пародия на его самого. – Но раз уж такая девушка говорит мне, что я неплох, я не имею права возражать.
А затем она спросила Сенкая о «его местах», и шестерёнкам пришлось включиться. Потому что сходу ответить на этот вопрос парень не мог. Он в целом, не особо расслаблялся до встречи с ней, большую часть времени проводя на миссиях, тренировках, или за своим письменным столом, прикидывая варианты и расписывая подробные отчёты. Мест, куда он ходил бы просто так, без конкретной цели, без задачи, которую нужно решить, у него практически не было. Он не привык сидеть в чайных, не привык гулять по улицам ради удовольствия, не привык находить уютные закутки в тихих переулках, как это делала она. Его жизнь была выстроена иначе: каждая минута имела своё назначение, каждое действие – свою функцию, и даже короткие передышки между заданиями были скорее необходимостью, чем осознанным выбором. Но одно место всё же существовало. «Три рыбы». Бар на окраине Конохи, куда он приходил с близняшками Абураме чтобы просто перестать думать. Там, в полумраке, среди запахов старого дерева и пролитого саке, он мог позволить себе не анализировать, не планировать, не держать лицо. Там были Мираи и Казу – люди, которые знали его слишком давно, чтобы верить в маски. С ними можно было молчать, и это не было неловко. С ними можно было пить, и это не было опасно – по крайней мере так было до той самой ночи, когда всё пошло не по плану. Он вспомнил, как сидел там несколько дней назад, как Казу клевал носом над пустой чашкой, как Мираи, сохранявшая ясность ума, подхватила брата под локоть и увела в ночь, бросив на Сенкая тот самый понимающий взгляд. Дальше было темно. Дальше была улица, переулок, фонарь, её голос, который тогда шиноби принял за сон. Дальше было утро в её комнате, кувшин с водой на подоконнике, её слова «выглядишь фигово» и его собственное, мучительное осознание того, как низко он пал в её глазах. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание, и перевёл взгляд на Шиори. Она всё ещё ждала ответа.
- Раньше в деревне было всего два места, где можно найти меня каждый день, когда я не на миссии – парень опустил взгляд куда-то в стол, несколько раздосадованный тем, что не может так же весело рассказывать о «своих местах». – Это тренировочный полигон и моя комната в общежитии. Практически всё время я тратил либо на тренировки, либо на анализ. И, своего рода, это тоже можно назвать отдыхом, потому что пока работает тело, отдыхает разум и наоборот. Но было ещё одно место. Бар «Три рыбы», недалеко от окраины. Там я обычно… – он замолчал, подбирая слово. «Отдыхал» звучит неправильно. «Пил» - слишком честно. – Проводил время с Мираи и Казу. Это, наверное, единственное место, где я не тренировался и не думал. Но теперь… – он на мгновение замялся, а затем снова встретился с Шиори взглядом – Иногда я выхожу на крышу ночью, чтобы просто посмотреть на засыпающую деревню и полюбоваться звёздами. Один очень хороший человек научил меня расслабляться.
Сказав это, Сенкай подмигнул Шиори в ответ. Кажется, он делал это впервые за очень долгое время, потому что жест вышел немного неуклюжим, непривычным, будто тело ещё не до конца понимало, как именно это делается, но в нём не было ни капли фальши. Просто ему хотелось ответить тем же – вернуть ту самую игривую, тёплую нотку, которую девушка так щедро дарила ему весь этот вечер. А затем, аккуратно, почти невзначай протянул по столу здоровую руку и коснулся кончиком пальца её локтя, ощущая её присутствие физически. И это ощущение дарило столько тепла, что казалось без него он просто замёрзнет.
- А если мы когда-то без риска для жизни сможем оказаться в Тике, – лицо вдруг на секунду омрачилось грустью от обрубленных связей. – Я смогу показать тебе много мест своего детства. Я абсолютно уверен, что тайный проход, через который я сбегал с тренировок, пока мне ещё это прощали, до сих пор никуда не делся. Ведь, судя по рассказам, он появился там задолго до моего рождения.

Появление Такэды с подносом вырвало Сенкая из того тёплого, почти невесомого состояния, в котором он пребывал последние несколько минут, - но не полностью, а лишь наполовину, оставляя где-то на периферии сознания стойкое, приятное послевкусие момента, только что пережитого вместе с ней. Онигири выглядели действительно аппетитно - рис, аккуратно завёрнутый в нори, лоснящийся угорь с лёгким намёком на остроту перца, - и желудок, не евший с самого утра больничной палаты, отозвался вполне ожидаемым, почти жадным предвкушением. Но когда старик произнёс своё "острота снимает усталость, а угорь восстанавливает силы", что-то внутри Сенкая отозвалось короткой, почти ироничной мыслью, пришедшей раньше, чем он успел её обдумать: ничто из этой еды, какой бы вкусной она ни была, не восстановит его силы так, как восстанавливало их сейчас простое, тёплое прикосновение к её локтю. Он почувствовал это особенно остро в тот самый момент - тепло её кожи, лёгкую пульсацию под пальцами, само осознание того, что она здесь, рядом, живая и невредимая после всего, что случилось накануне, - и никакой угорь, никакой перец, сколько бы целебных свойств им ни приписывали, не могли сравниться с этим простым, но абсолютно исцеляющим ощущением. Сенкай улыбнулся собственным мыслям, коротко кивнув хозяину заведения.
- Благодарю вас, Такэда-сан, - в голосе Итудзумару звучала вежливость и искренняя благодарность. – Выглядит действительно замечательно.
Но еда, как бы аппетитно она ни выглядела, сейчас волновала Шиноби меньше всего. Пальцы, лежащие на её локте, не спешили подниматься, не спешили тянуться к тарелке, - а мысль о том, чтобы убрать руку сейчас, разорвать это простое, почти невесомое прикосновение, отзывалась внутри почти физическим сопротивлением, будто одно только это движение могло разрушить хрупкое, только-только выстроенное равновесие вечера. К тому же вторая рука, скованная гипсом и перевязью, всё равно не годилась для того, чтобы удерживать еду, - оставалась только правая, и выбор между едой и этим коротким, тёплым контактом казался ему сейчас совершенно очевидным. Еда подождёт. Она никуда не денется, остынет, но останется на месте, - а это ощущение, эта возможность прикасаться к ней без стеснения, без необходимости искать повод, казалась куда более редкой, куда более ценной вещью. И как раз в этот момент, когда он почти успел решить для себя эту маленькую внутреннюю дилемму, Шиори заговорила снова - быстро, один вопрос за другим, обгоняя сама себя в своём любопытстве, - и Сенкай почувствовал, как внутри него сталкиваются сразу два противоположных желания.
Первое, куда более сильное, тянуло рассказать ей всё - каждую деталь детства в Тике, каждое воспоминание, хорошее и плохое, каждый закоулок родной деревни, каждый вкус, знакомый с самого раннего возраста, - потому что она спрашивала не из праздного любопытства, а с той искренней заинтересованностью, что делала честность единственно возможным ответом. Ему хотелось, чтобы она знала о нём всё, без утайки, без осторожных недомолвок, потому что доверие, выстроившееся между ними, заслуживало именно такой открытости. Но было и другое желание, куда более старое, куда глубже въевшееся в саму его натуру, - желание закрыться, спрятать эти воспоминания обратно в тот самый дальний, тщательно запертый угол сознания, куда он годами складывал всё, что причиняло боль. Тика была не просто местом, где он рос, - она была местом, где его пытали, местом, где отец наблюдал за этим, не вмешиваясь, местом, откуда он бежал в буквальном смысле этого слова, оставляя позади мать, единственного человека, который любил его безусловно. Отвечать на её вопросы означало открывать не только приятные детали детства, но и эту рану, всё ещё не до конца зажившую, несмотря на годы, проведённые вдали от родной деревни.
- Любимое, но не потому что единственное, место чтобы поесть – кухня моего дома, - начал он отвечать, подавляя порыв организма закрыть рот прямо сейчас. – Мама очень вкусно готовит. И делает невероятные онигири. Я уверен, что это до сих пор так. – парень опустил глаза, чувствуя, как воспоминания поднимаются откуда-то из глубины, пытаясь поглотить сознание. Он сглотнул, уцепился за заземляющее ощущение на кончиках пальцев и продолжил. – Я пришёл в Коноху, когда мне было тринадцать., - перед глазами на секунду вспыхнули образы – гнев отца, слёзы матери, бесконечно долгая дорога. – Шизуми-сан попросила за меня. Благодаря ней, я в целом узнал о том, что Коноха - не враг. И меня приняли.
Хочет ли он вернуться? Вопрос, который Шиори задала с такой лёгкостью, с таким искренним, ничем не замутнённым любопытством, ударил глубже, чем она, вероятно, могла предположить. Сенкай почувствовал, как внутри что-то сжалось - не от боли, а от необходимости сформулировать то, что он сам для себя ещё не до конца определил. Тика была его домом, и она же была его тюрьмой. Тика была местом, где мать учила его лепить онигири, и местом, где отец впервые назвал его предателем за одно только желание пойти своим путём. Эти две правды существовали в нём одновременно, не отменяя друг друга, но и не примиряясь – как два лезвия, приставленные к горлу с разных сторон.
Парень вспомнил, как уходил. Ему было тринадцать. Он стоял на пороге собственного дома, сжимая в руках тощий узелок с вещами, а отец смотрел на него с тем самым выражением, которое Сенкай потом будет видеть в кошмарах ещё много лет, - не гнев, не разочарование, а холодное, почти ритуальное отречение. «Если уйдёшь – не возвращайся». И он ушёл. Не потому что не любил, не потому что не боялся, а потому что знал: остаться означало бы умереть заживо. Умереть как личность, как человек, как тот, кем он мог бы стать. И теперь, годы спустя, она спрашивала, хочет ли он вернуться.
- Да, конечно, я хочу, - произнёс он наконец, и голос прозвучал тихо, но твёрдо. – Но не так, как они меня зовут. Не как предатель, которого нужно судить. Не как блудный сын, которого нужно сломать и переделать обратно. А как... – он запнулся, подбирая слова. – Как кто-то, кто может что-то изменить.
Он замолчал, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует та самая старая рана, которую он старался не тревожить без необходимости. Но сейчас, глядя на Шиори, на её внимательные, серьёзные глаза, он вдруг понял, что не жалеет о сказанном. Она спросила – и он честно ответил. Так, как не отвечал никому до неё. И от этого внутри стало чуть легче - будто он снял с плеч ещё один невидимый плащ. Но сейчас он сказал слишком много. Настолько много, что к горлу поднялся ком из воспоминаний, боли, печали и слёз. Настолько плотный, настолько тяжёлый, что на секунду стало невозможно дышать. Он последний раз ухватился за её физическое присутствие, провёл пальцами по локтю, после чего аккуратно убрал руку. Чтобы снова спрятать это в глубину, ему нужно было остаться наедине с собой.
- Приятного аппетита, - произнёс он с лёгкой ноткой грусти в голосе, когда через несколько минут он совладал со своими чувствами, и ком наконец отступил. – Я уверен, что это должно быть вкусно.
Сенкай ещё никогда так не ошибался. Предательски трясущаяся рука аккуратно взяла онигири с тарелки, парень уже предвкушал нежный вкус, который снова вернёт его туда в детство. Зубы аккуратно сомкнулись, пробивая нори, проникая через рис, раскусывая угря, и Итудзумару вдруг осознал всё, о чём говорила ему Аори. Рыба на вкус казалась такой, словно её приготовили давно, но заготовку забыли убрать в холод. Остроты было несколько больше необходимого, и потому еда казалось не пикантной, а обжигающей. Нори хрустел на зубах, но не приятно, а как-то невпопад. И рис… Рисового уксуса оказалось слишком много. Оно, конечно, вернуло его в детство, но совсем другими воспоминаниями. Он вспомнил, как его учили держать маску и не показывать своих эмоций. Лицо мгновенно разгладилось, готовое быть податливым, как пластилин. Всё, о чём сейчас думал Сенкай – это необходимость не доедать блюда, но при этом не дать Шиори возможность даже помыслить о том, что ему не понравилось.
- Это очень интересно – произнёс он, не способный выдавить из себя злополучное слово «вкусно», потому что не хотел врать напарнице. – На мой вкус, чуть острее, чем нужно, но всё равно съедобно.
Сенкай честно доел первый онигири, не оставляя ни единой рисинки без своего внимания. Во рту разливалось неприятное послевкусие, но ни один мускул на его лице не дрогнул, не выказал недовольства. Он просто снова съел еду, чтобы насытиться, не думая о её вкусе. Но что-то ведь должно быть вкусным в этом месте, правда? А потому он, воспользовавшись предложением напарницы, протянул руку и взял онигири с её тарелки. Новая попытка распробовать мастерство Такэды была чуть успешнее, однако всё равно оставляла желать лучшего. «Кислинка», о которой они совсем недавно говорили, оказалась чем-то зубодробительным. Сенкаю пришлось буквально напрячься, чтобы не скривить лицо от этого вкуса, но всё же он справился. И этот онигири так же скрылся где-то в недрах его желудка.
- И у тебя хорошие! – на лице засияла улыбка. Тут ему врать не пришлось, её онигири правда были приятнее на вкус. Но всё же продолжать трапезу он не хотел. – Взамен, можешь угоститься моими. Меня накормили с утра в госпитале, поэтому я, пока что наелся. Но, что не доедим, можем забрать с собой. А пока...  - парень задумался. Ему тоже было искренне интересно узнать о ней что-то новое. - Расскажи мне пожалуйста тоже что-нибудь. У тебя есть любимая книга?